Menu:

Новости:

Сентябрь 2018
Владимир Тарасов "Фантазия «Потерянная рукопись»"

Читать дальше >>

Июль 2018
Владимир Тарасов "Мотивы бледнолицего космополита"

Читать дальше >>

Март 2018
Владимир Тарасов "История одного поиска"

Читать дальше >>

Январь 2018
Владимир Тарасов "Свежевание будущего"

Читать дальше >>

Август 2017
Владимир Тарасов "Ступенчатый Свет"

Читать дальше >>

Февраль 2016
Владимир Марамзин "И маргинальный голос мой…"

Читать дальше >>

Март 2015
Литературно-критическое эссе "Акценты южных песен"

Читать дальше >>

Сентябрь 2014
В издательстве ИВО вышла новая книга В. Тарасова...

Читать дальше >>

Январь 2014
Новое издание - Анна Горенко, «Успевай смотреть»

Читать дальше >>

Сентябрь 2013:
Михаил Байтальский - «Тетради для внуков»

Читать дальше >>

Август 2013:
Аудио и видео

Читать дальше >>

Июль 2013:
О седьмом номере «Знаков Ветра»

Читать дальше >>

Февраль 2013:
Лилия Соколова: Парадоксы «Антологии»

Читать дальше >>

Январь 2013:
Книга прозы В. Тарасова «"Россыпь" и...»

Читать дальше >>

Август 2012:
Владимир Тарасов «Три в одной»...

Читать дальше >>

Июнь 2012:
О книге Анны Горенко"Сочинения"

Читать дальше >>

Май 2012:
Вышла в свет неожиданная книга...

Читать дальше >>

ВЛАДИМИР   ТАРАСОВ

 

КОЛЬРИДЖ И «ПОТЕРЯННАЯ РУКОПИСЬ»

 

 

1

 

 

Идея дописать сорвавшуюся с пера Кольриджа поэму возникла очень давно, в 1999 или 2000-м году. Заняться этим удалось только сейчас, в августе 2018.

Но сначала, всё-таки, о самом Кольридже.                

«Я должен воздать должное мистеру Кольриджу, как ученик учителю», – писал Вальтер Скотт в 1830 году. Находки свободного размера оказали ощутимое влияние на стихи Скотта, а отдельные строки Кольриджа (из «Могилы рыцаря») увидели свет даже раньше своей публикации, всплыв в романе «Айвенго». Вордсворт, знаменитый коллега по перу и совместной книге и некогда друг душевный, испытавший на себе наиболее сильное влияние Кольриджа, позже вспоминал: «Когда он (Кольридж) бывал поглощён новым экспериментом в области метра, время и труд, которые он на это тратил, не поддаются описанию». Это – вкратце о новаторстве.       

Эпиграф к мистерии «Небо и земля» Байрон взял из «Кубла Хана», к стихотворению «Прощай» – из неоконченной Кольриджем «Кристабели». О последней Байрон говорил: «...эта причудливая поэма поразительной оригинальности и красоты», вообще – «Кристабель» поразила воображение многих. Она была напечатана по рекомендации Байрона в 1816 году; в том же году, рассказывают, гениальный лорд зачитывал поэму своему другу П.Б.Шелли. Дело происходило в Швейцарии. Одной строчкой Шелли был потрясён, он объяснил, что ему представилось видение обнажённых женских грудей со зрачками вместо сосков. В тот же судьбоносный вечер было решено, что Байрон, его секретарь и врач Полидори и Мэри Шелли сочинят по повести, в которой будут действовать потусторонние силы. Выполнила своё обещание лишь Мэри Шелли – и мир прочитал «Франкенштейна»!.. 

Кольридж первый в английской романтической поэзии создал образ героя, отчуждённого от мира и мучительно переживающего своё одиночество; этот образ оказал плодотворное воздействие на произведения Шелли и Байрона.

Всё вышеизложенное – результат беглого прочтения статьи А.Елистратовой «Поэмы и лирика Кольриджа» и подробных, замечательно выполненных А.Н.Горбуновым примечаний к корпусу стихотворений и поэм Кольриджа в издании 1974 года. В общей сложности – не более двух часов внимания с моей стороны. Мог бы переписать больше, да не буду.

А теперь взгляните на такую фразу: «При жизни Кольриджа его значение как философа и учителя затмевали все остальные свойства его таланта...». Цитата из Википедии. Полуграмотная фраза, заметьте, если уж «значение», то «затмевало», и никак иначе, а слог! – скорее порождение чулана. Но я о другом. Надо понимать – Шелли и его супруга Мэри, Байрон, В.Скотт, тот же Вордсворт (можно добавить Чарлза Лэма – эссеиста, ценителя поэзии и близкого друга Кольриджа, можно – рано умершего Китса, и т.д.) не современники вовсе или же скопом недооценивали (!) поэзию Кольриджа.  

Я никогда не был специалистом по Кольриджу, но известно мне больше – парадокс. Автор статьи в Википедии настолько халтурщик, что в числе переводчиков лирики Кольриджа не обмолвился о Маршаке, В.Рогове (отличные переводы), широко известном переводчике В.Левике и даже о М.Лозинском, который – и есть все основания это утверждать, – является суперзвездой русской переводческой школы!.. Зато ради иллюзии доскональности автор вставляет едкой пылью в глаза имя Пушкина (ну куда ж без него?) с незначительной цитатой о приобретении поэтом книги бесед Кольриджа “Table Talk”. А между тем Пушкину принадлежат достаточно знаменательные слова о новаторстве в английской поэзии: «В зрелой словесности приходит время, когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка условленного, избранного, обращаются к свежим вымыслам народным ... ... ... так ныне Wordsworth, Coleridge увлекли за собою мнения многих ... Произведения английских поэтов ... исполнены глубоких чувств и поэтических мыслей, выраженных языком честного простолюдина». (Заметка «О поэтическом слоге», 1828 год).

Повторяю, я не специалист по Кольриджу. Но вот гладкое раздолье, предоставленное невежеству Википедией («свободной» энциклопедией), настораживает – и пройти мимо невозможно.       

 

 

2

Всё прекрасное принадлежит одной и той же эпохе.

 О.Уайльд. «Перо, полотно и отрава».

 

 

В работе над «реконструкцией» безвозвратно потерянного, хочешь-не хочешь, столкновение с определёнными препонами неизбежно. В данном случае это не только аспекты «Фантазии», т.е. домысливания авторского замысла, но и перевод существующего текста. А точнее – перевод и переводы уже известные. Вот с того я и начну.

Фрагмент Кольриджа переводился на русский язык неоднократно. Читателю, возможно, знаком перевод Константина Бальмонта 1. Помимо эмиграции, перевод этот публиковался ещё в СССР в «Лит.памятнике» 1974 года издания (оттуда же и сведения, приведённые мной в первой части, и следующая за этими скобками цитата). Памятный бывшему советскому читателю переводчик В.Левик писал о переводе с английского: «...в английском языке процент односложных слов значительно больше, чем в русском. Поэтому при переводе очень ощутимы потери в содержании. Чтобы избежать этих потерь, лучший способ – увеличивать количество строк». Бальмонт, разумеется, тоже натыкался на роение односложных эпитетов (Набоков) постоянно и вместо фрагмента в 54 строки оставил нам вещь в 68 строк. Но это уже слишком. Впрочем, столь беззаботное отношение к строфике – не самый страшный недостаток бальмонтова перевода. Он где-то компенсируется привнесением живописных деталей, отсутствующих в оригинале, ярким изобразительным мастерством поэта. Но главный переборщ Константина Бальмонта, характерный для него на протяжении всего творческого пути, это – бедовое упоение собственным восторгом и подростковая жизнерадостность. Что Кольриджу конца 90-х годов 18 века (и позже, разумеется) совершенно не присуще, и то и другое чуждо англичанину.

Отмечу и другие переводы. В первую очередь перевод В.Рогова 2, строгий, значительно более точный, близкий к оригиналу, с тщательным попаданием в размер едва ли не в каждой строке. К тому же, благодаря В.Рогову, читатель познакомился (ещё в 70-е!) с предисловием Кольриджа к «Кубла Хану», написанным автором спустя 18 (или 19, как считают некоторые) лет, в 1816 году, для издания фрагмента вместе с двумя другими, также незавершёнными поэмами «Кристабель» и «Муки сна». Если подытожить: перевод В.Рогова по всем статьям предпочтительней. Но есть одно НО – я не согласен с его трактовками второй строфы и, отчасти, финала.

Кроме этого я ознакомился с переводом некоего Владимира О. 3, менее искусным, но всё равно – не мешает знать. И наконец – с переводом ещё одного полуанонима, подписанным Димой А.4, и сделанным в 2002 году. Здесь необходимо пришпорить.

Дело в том, что Дима А. единственный из перечисленных, кто верно истолковал начало второй строфы. Глагол «slanted» он переводит в совершенном виде. И это главное достоинство его перевода. Он правильно трактует ситуацию: ВДРУГ произошла катастрофа. Сэмюэл Кольридж подтверждает это самое «вдруг» восклицанием, с которого вторая строфа начинается: "But oh!" Другие переводчики проскакивают мимо того факта и говорят о пропасти, расщелине, которая, видите ли, была ДО бедствия; был некий фонтан (или гейзер) ДО.., и только вот река подземная беспричинно, ни с того ни с сего вырвалась на поверхность. Неубедительно! И скажу более – эта картина противоречит духу готического романтизма, столь свойственного Кольриджу. Весь кошмар, уничтожение дворца, чертога (зовите как угодно), должен произойти из-за жуткого, с обязательным налётом инфернальной Тени, катаклизма. Поэт о том и сообщает нам: строки о взывающей к демону-любовнику женщине – вследствие землетрясения! – «мелькнувшей» во фрагменте, не случайны. Такова закономерность «готики» английского поэта (термин готический романтизм ввожу по аналогии: расцвет готического романа, где действует нечистая сила под видом оборотней, демонов и пр., приходится на конец 18 века). Потусторонние силы в «Кубла Хане» проявляются внезапно, и я настаиваю на правильности вывода, сделанного Димой А.: бедствие было тотальным, но «началось» оно в первой же строчке второй строфы. При этом – досадный момент: у Димы странные нелады с русским языком – и перевод, и его комментарии с изъянами грамматических (и не только грамматических) ошибок. Хотя сама работа качественная: перевод достаточно точен, ритм оригинала сохранён, отслежены рифмовка и её порядок, размер строки. Правда, с его трактовкой финальных строк «Кубла Хана» я не согласен.

Ну что ж, теперь самое время раскрыться.

Я благодарен названным четверым, в особенности – Диме А., – их переводы помогли мне в работе над «Фантазией». Может показаться, что работа над переводом фрагмента Кольриджа не столь трудоёмка, в отличие от остальной. Наверное, так оно и есть, но она заковыриста – не передать! В конце концов пришлось отказаться от педантичного следования четырёх- и пятистопнику, где строка из восьми или десяти слогов, да и – трёхстопнику (такое тоже во фрагменте имеется). Большинство моих строк в переводной части «Фантазии» длиннее, чем того требует оригинал. От 100%-ного попадания рифм – об их порядке речь, – я тоже отказался. Надо уточнить: разумеется, мой отказ не расшит орнаментом категоричности – где-то удалось, хорошо, где-то не втиснулся, зато детали ближе к подлиннику, ну а где-то, естественно (что отнюдь не секрет и знакомо любому переводчику), пишешь по-авторски сам.

Обобщая, кратко и по делу, об этой части работы скажу следующее: моё переложение фрагмента сделано усилиями пятерых – четверо вышеназванных и я. Это комбинированный перевод. Первая строфа оригинала – местами бальмонтова. Поскольку сама «Фантазия» масштабнее и, для меня, важнее «Фрагмента», я решил даже в работе с оригиналом всё подчинить прихоти «Фантазии» (поэтому, в частности, внесено новое определение реки, как пленной, она ведь вырывается затем из подземелья на поверхность). Ну, а в целом – первые 11 строк являются своего рода увертюрой к произведению, и не случайно вариация этого куска встречается в дальнейшем, когда «Фантазия» расправляет пегасовы крылья. Вторая строфа оригинала – тоже некая смесь, моя рука в ней проступает рельефней, но кое-что от Димы А., от Владимира О. пара слов (вроде бы), от В.Рогова также что-то. Касательно третьей строфы с определённостью утверждать не стану, но по-моему – целиком в моём исполнении, хотя может и найдётся какое-нибудь едва заметное заимствование. Повторяю, когда главный замысел – домыслить ускользнувшую от автора поэму, причём – на другом языке, да ещё и через двести с лишним лет! – нюансы трудного переводческого ремесла и соблюдение правил переводческого цеха отступают (при всём уважении) на второй план.

Фрагмент «Кубла Хан» Кольриджа набран мною прямым шрифтом, с соблюдением принципов эпохи, т.е. каждая строка набрана с прописной. Отступ на пару пробелов при перепаде ритма, как у Кольриджа, в наборе сохранён.

Всё, пожалуй.

 

Ниже пойдёт речь непосредственно о поэме «Потерянная рукопись».

Как уже говорилось, идея дописать прерванную незванным гостем поэму возникла давно. Опыт проведения столь дерзкого эксперимента у меня есть, см. «Эльбрус» из книги «Догадаться до души». Но тогда задача была иной: не имитировать манеру (за исключением малых вставок), не создавать стилистическую иллюзию соответствия эпохе во вставках, а наоборот – вторгнуться с чуждой оригиналу и незнакомой той эпохе поэтикой, резко контрастирующей, стилистически оппозиционной и, если угодно, идеологически неприемлемой. С «Кубла Ханом» Кольриджа подобный подход неуместен: одно дело – 40 лет разницы между датами возникновения оригинала и палимпсеста, и совсем другое – 220, да ещё и оригинал без обозначенных лакун. Нужды что-то разъяснять нет, полагаю.

Итак, во «Фрагмент» я вошёл двумя клиньями, назовём их вкладыши, так проще. Первый вкладыш после 11 строки оригинала, второй – после 30-й. И вот тут уже без объяснений с моей стороны не обойтись.

Кольридж сам вспоминал, что в видении, открывшемся его взору в опиумном забытье поначалу в виде образов, без ощутимых усилий слагались и соответствующие выражения, т.е. формировались строки. Их было от 200 до 300. Если мы перечитаем внимательно «Кристабель», к примеру, или  «Старого Морехода», заколдованного своим прошлым, «Три могилы», переведённые Лозинским (кстати, и там одна строфа обрывается незавершённой на первой же строке, есть и недописанная строчка), то сразу увидим – крупные вещи Кольридж мыслил, как развивающийся нарратив, везде какой-то сюжет. А во «Фрагменте» мы наблюдаем обратное – от сюжета лишь обрезанные нитки торчат, о Кубле (Хубилае) нам ничего не известно фактически. О нём во «Фрагменте» всего три строчки, а вещь названа его именем! Где художественная логика во всём этом? Ну да, напрочь отсутствует. Потому что узор нарратива выветрился из головы автора начисто с приходом какого-то непонятного типа. И катастрофический обрыв возможной канвы происходит (в первый раз) после 11 строки. Мне думается, не помешай Кольриджу дурацкий случай, он восполнил бы наглядный пробел именно в этом месте (в первую очередь). А раз того мы не дождались, это делаю я.

Как я это делаю? Вопрос по существу. Изначально было ясно, что моя задача – имитировать по возможности близкий эпохе стиль . С другой стороны, помимо Кублы, в увертюре (да и в оригинале) загадочным персонажем является храм наслаждений. И я намеревался посвятить первый вкладыш повествованию о том, что же собой представлял этот храм наслаждений, что в нём происходило. Ведь действительно: во «Фрагменте» сказано, что был какой-то дворец или чертог наслаждений, ну, был и... сплыл. Не более того. Ноль подробностей. Поэтому необходимо вплести в поэму сдвоенную нить – рассказ о главном герое, коррелирующий с раскрытием «загадки» храма (чертога) – и для этой цели в своём выборе я остановился на классическом каноне. Мне могут возразить: с какой стати ты берёшь пушкинский четырёхстопник – образец реалистического письма – с редким крапом романтизма, хотя должно быть ровно наоборот, ведь по твоим же словам автор «Кубла Хана» – олицетворение готического романтизма. Резонно. Но привлечение эротического материала – а без него ведь никуда, описывая чертог наслаждений, – не вяжется с изображениями картин в духе «Лесного царя» Жуковского. И напротив – возможности классического канона включают в свой арсенал подобный нарратив. К тому же есть ещё один яркий пример, на этот раз из английской традиции, и меня он успокаивает (в связи со своим выбором) вполне: «Дон Жуан» Байрона. Уж кто-кто, а Байрон Пушкину ближе Жуковского. Кроме того, я позаботился о том, чтобы в корпусе первого вкладыша строфы были разными по величине – обычное дело для нашего англичанина, – и нашлось место выламыванию из канона, где ямб сменяется хореем. Неожиданно, но оправданно. Кольриджа, думаю, такой вариант устроит больше, нежели непредсказуемый синтез. И теперь у читателя «Фантазии» не возникнет вопросов к нему: что за чертог наслаждений? то он есть, то нет? и зачем сообщать о том, если в деталях про него не рассказываешь?!

 

Со вторым вкладышем ситуация не столь однозначна. В нём вроде бы нет нужды: строфа в том месте не заканчивается, автор «Фрагмента» намекает нам – началась другая пора, военная. А вот чертог наслаждений смыт водами стихии, исчезая под смешанный гул разрушительного «гейзера» и пещерного эха: осталось в памяти зеркал души лишь некое чудесное, неправдоподобной красоты видение (что опосредованно опять указывает нам на уместность первого вкладыша), похожее на великолепную галлюцинацию в качественном асидовом трипе. (Тут весьма кстати заметить, что Кольридж писал эту вещь, будучи всё ещё под кайфом: если до того он впал в полузабытье, – доза была для него большой, за три часа действие сильной дозы не пройдёт). Одним словом, в рамках представлений Кольриджа, всё происходит естественным образом, концовка строфы целиком соответствует замыслу и является логичной развязкой. Более того, есть ещё аргумент супротив. Внимательно перечитаем «Оду уходящему году» (очень рекомендую, а примечания к ней автора – просто открытие!). Эта вещь сама по себе – целинное поле для создания эпического полотна. Не тут-то было, Кольридж вообще отказывается использовать потенциал, ни единой картины битвы – только о результатах войн есть слова, для него война – это трупы и страдание людей. Абсолютно антивоенный настрой выражен к тому же открытой и резкой критикой британской политики того времени, политики захватнических войн – он совершенно справедливо обвиняет англичан в этом. «В силу того, что мы живём на острове, подлинные ужасы войны минули нас, и мы отблагодарили Провидение, пощадившее нас, тем пылом, с которым мы сеем эти ужасы меж народов...» (крошка от одного из примечаний), а вот и строки из «Оды»: «Покинутый Небом! Стяжанием пьян, //В трусливой дали, но гордыней венчан, //Ты меж пашен и стад охраняешь свой дом, //А Голод и Кровь разливаешь кругом!» – об Альбионе, на минуточку. Нам бы такого. (Лозинский переводил эту вещь три месяца, 160 строк плюс два примечания и предисловие).

И всё же я решил продлить «Фантазию», разрывая строфу. Разумеется, на сцены кровопролития не может быть и намёка – и никто не смеет так интерпретировать Кольриджа, – но повествование в духе некоторых средневековых хроник (была у меня когда-то книга казённого летописца – тюрка, кажется, – при дворе Тамерлана; тошнотворная патока лести!), или имитация античных образцов (как, собственно, и было принято в Византии) должна убедительно изложить ряд исторических фактов. Дань музе Истории. Впрочем, задача сводилась не к хронологии и перечислению событий: моя цель – поэтическая речь, а не летопись. В связи с этим претензии типа «того не назвал», «а там было не совсем так» не принимаются, да и во времена Кольриджа о Китае очень мало знали, по большей части – из книги Марко Поло. В результате получился гибридный текст, напоминающий слегка, среди прочего, библейские хроники (автор «Кубла Хана» Библию знал хорошо, пророков и Апокалипсис цитировал, библейские аллюзии в его поэзии – не редкость). Каждый период я зарифмовал, добавил каплю восточной лести (это же «старинный свиток», необходимо). Не обошлось и без приёма умалчивания о неудачах Хана. Но самое главное – соприродный крупным поэтическим произведениям Кольриджа элемент загадочности. Я пытался его сохранить «живым» вплоть до аккордов финальной части. По-моему, удалось.

И – напоследок – достаточно вольная трактовка заключительной, переводной части продиктована художественными особенностями «Фантазии»; от внимательного читателя, надеюсь, не ускользнут перемигивания на письменном пространстве этой вещи ключевых смысловых посылов.      

В моей «Фантазии» более двухсот строк и, кажется, идея воплощена полностью.

 

2018, сентябрь.

 


 

КУБЛА  ХАН.  ПОТЕРЯННАЯ  РУКОПИСЬ. 

 

ФАНТАЗИЯ

 

 

Край Занаду благословенный...

Чертог любви возвёл здесь Кубла Хан.

Священный Альф бежит здесь пенный  

Сквозь мрак пещер безмерных пленной

Рекой в подземный океан.

И в десять миль оградой стен и башен

Участок баснословный обнесён:

Ручьи в садах – на свете нет их краше! –  

Струится аромат расцветших крон;

А древний лес торжествен и спокоен –

Сверкает весь от солнечных промоин...     

 

 

Легенд богатый караван

прельщает красотой бесспорной...

Любил охоту Кубла Хан.

Всем восхищал он слуг покорных:

питоньей кожи был колчан,

мех соболиный и отборный

одежды зимней – всяк придворный

и льстил, и подражал, а Хан

смотрел и думал: Вот чурбан! –

когда б стрелял из лука точно,

быть может стал мне другом очным.

 

Премудрость своего правленья

Хан сравнивал порой с мишенью:

«Дождись, пока застынет лань,

прислушавшись – далёк ли лай? –

в тот миг и тетиву тугую

отпустишь,чтоб стрелою в шею

ей насмерть угодить, и дичь

без мук твоя

  (но отгони собак – ! – над нею).

Науку эту непростую

преемник должен мой постичь».

 

А сам он в годы молодые,

забот монарших не изведав –

о чём и вспоминал не раз! –

с горящим взором, крепкой выей

наследника, мужал, где беды

двор миновали в светлый час...

О том есть подлинный рассказ.

 

На десять миль ограда стен и башен.

Край плодородный ею обнесён:

в садах напев ручьёв, стоят деревья в чашах,

цветочный аромат, пернатый щебет крон.

А в недрах Альф клокочет пенный,

сквозь мрак пещер рекою пленной

впадает в тёмный океан.

Чертог любви возвёл здесь Хан –

пока лишь принц! С младых ногтей

познал наследник женщин ласки,

предавшись неге без огласки:

вино лилось в пылу ночей,

а то и фейерверки в небо

палил под ахи дев для зэба.

 

Чертог же был переносной.

Составлен из стволов бамбука

(породы полой, с желтизной), –

их наполняет ветер звуком:

  то – томленья, плача вдруг, то – наслажденья.

 

Незабываемые ночи!..

Принц убеждался в том воочью,

ведь сладкий яд бродил под кожей

и растворял остатки воли –

как-будто путами стреножен

был конь его бессмертной доли.

И впрямь! Диктуют блажь и похоть,

как страннику – тропа и посох;

не важно, что тропа гнилая,

а червь вот-вот источит палку –

они ведут, и странник валко

бредёт бессмысленно, не зная,

что под ногами топь, болото,

его же клонит в сон зевота.

 

Но молодость на то дана,

перегореть чтобы сполна!..

 

  От услуг желанных женщин отказаться принцу?!

  Молодому сил не хватит. Легче – от мизинца.

  Слуги с тщаньем выбирали тонких китаянок – 

  их ведь много, самых разных, барышень-крестьянок.

  Тянется за принцем шлейфом колдовство переживаний –

  вожделенье прикасаний, наслажденье содроганий!

  От услуг желанных принцу отказаться разве просто?..

  Даже слуги глаза прячут, словно он покрыт коростой. 

 

К полудню вновь чертог разобран,

и челядь вновь стволы таскает,

затем опять их собирает –

на новом месте будет собран.

Удобно разместить топчан

для молодого принца надо,

повесить лук и с ним колчан –

забытая в тот год отрада:

попасть стрелой отменно в метку

на дереве издалека,

проверив зоркость, или белку

сбить, успокоив старика

ворчливого, который с детских лет

за принцем смотрит, дав отцу обет

не выносить из дома тайны

(хан доверял ему, конечно, не случайно).

Затем циновки расстилали,

вносили столик, вина, пищу,

и ближе к ночи деву слали –

в шатре она не будет лишней.

 

И день за днём – приятной сказкой:

дары страстей в ней безвозмедны,

как-будто дань волшебной бездны!..

Казалось: небом принц обласкан.

Казалось: жизнь средь благовоний,

отменных яств, объятий нежных,

любовных стонов безмятежных,

так и должна истечь в погоне

за собственным исчезновеньем

в чувственном мире – ровном, безопасном,

где исполнения желаний ежечасны, –

за полным в этом мире раствореньем.

 

 

Но вот! Вдруг треснула земля наискосок

По склону с кедрами. Внизу, из чёрной щели,

Раздался женских причитаний голосок

О демоне – и жалок, и высок! –

Взывал он при луне, что на ущербе.

Из щели той – глубокой, жуткой, рваной –

Земля, дыша с усильем, как от раны,

Извергла ввысь чудовищный фонтан – 

И словно Бес ворвался в мирный стан! –

Булыжники летят, что градины к зиме,

Или зерно взлетает так при молотьбе,

И в пляску дикую камней в сей миг – и навсегда! –

Реки священной хлынула вода.

Пять миль река – воды слепой таран –

Петляет рощами, долиной, рвами с терном,

Достигнув наконец пещер безмерных,

В безжизненный несётся океан;   

А Кубле в буйстве роковом слышны

Возгласы предков – предсказание войны!

 

 

Так – внезапно! – стали проясняться

контуры судьбы победоносной будущего хана,

Хубилая.   

Решением совета-куртулая на престол имперский взошёл брат Кублы,

Мунке – воплощение щедрот! –

отдавший брату во владенье север завоёванный

Китая.  

Поручил при этом брату с войском двигаться на юг

к реке капризной, как младенец,

опасной в ярости своей, широкой,

жёлтых вод.  

Кубла замешательство посеял среди врагов, вступая в области и царства,

прекрасный город основал,

но тут от ран скончался Мунке, правитель дальновидный;

в империи возник

разброд.   

Коварство младшего по линии в династии грозило вылиться

в войну между монголами,

бесплодную и затяжную,

о чём оповестили Кублу, ставшего Ханом всемогущим, согласно воле

куртулая.                

И Хубилай теперь спешил, оставив покорённые им земли,

воздать по справедливости тому,

кто вознамерился отнять у Кублы трон,

о мощи праведного гнева Хана

не подозревая.    

Возобладав над смутой, великодушный Хан простил изменника –

младшего брата своего, и лишь приспешников его подкупленных и наглых

казнил с десяток.    

Государство Хан расширил и укреплял из года в год,

достиг владений легендарных народа древнего, зовущегося вьеты,

несколько форпостов здесь воздвиг,

границу южную империи без колебаний очертил,

опоры коей суть

сверкающие сабли, храбрейших всадников ряды и острых стрел

достаток.   

Далее Хан – гласит старинный свиток, – обратил свой взор к востоку,

где процветал Край Утренней Росы, богатый лесом, медью, горючим углем;

а также доносили Хану – на рынках рыбы океанской вдоволь разнообразной,

добротное зерно,

и главное: там в духов люди верят, в городах и сёлах

привидения живут.    

Покорив росы рассветной край, Хан объезжал страну чуднУю,

но с вестью страшной о мученьях сына,

безвременном конце любимца своего,

недуг необъяснимый настигает Хубилая:

воспоминанья с миражами вперемежку теснились пред глазами Хана

день за днём,

и он в недоуменьи вопрошал –

к чему?

зачем?

иль, может быть, его зовут?      

 

 

  Чертога наслаждений призрак

  Качался медленно в волнах;

  Отзвуки боёв и тризны

  Из пещер внушали страх.

И редкостной картиной чистой

Чертог в лучах – и солнечный, и льдистый!

 

  Однажды я узрел в видении

  Из Абиссинии юницу:

  Стояли перед ней цимбалы,

  Она уверенно играла

  И пела о горе Абора.

  Когда бы смог я вдохновенно

  Отобразить всю красоту,

  Что тронула меня до глубины душевной,

И музыкальный лад, и песню ту,

Из воздуха возвёл бы сам чертог –

Сверкающий в лучах! И гроты льда!

И песнь услыша, их увидели б тогда,

Вскричали б все: «Он дьявол! Полубог!

Огонь в очах! А волосы как свет! 

Круг проведите там тройной чертой!..»

Но страх в глазах, – ведь прост на то ответ: 

Он рос, вкушая мёд нектара,

И млеко Рая пил недаром.

1798/2018

____________________

 

1 Сэмюэль Тэйлор Кольридж. Стихи. Москва, Наука, 1974 - Серия "Литературные памятники", с. 78-80, текст по изданию: К.Д.Бальмонт. Из мировой поэзии, Берлин, "Слово", 1921.
http://www.lib.ru/POEZIQ/KOLRIDZH/kublahan.txt

С переводом предисловия Кольриджа:
http://wikilivres.ru/%D0%...

 

2 Перевод В. Рогова: "Кубла Хан,, или Видение во сне",
https://www.e-reading.club/chapter.php/1017275/255/Poeziya_angliyskogo_romantizma_XIX_veka.html

 

3 Перевод Владимира О.: http://mustran.ru/2013/work/762 (ссылка не всегда надежно работает)

https://docplayer.ru/43960088-Muzyka-perevoda-v-izbrannye...

 

4 Перевод Димы А.: "Кубла Хан, Самуэль Тейлор Колеридж",
https://www.stihi.ru/2002/04/17-970

 

Поиск в Google:
Интернет Только "Знаки Ветра"